«Дай сдачи!»: учить ли ребёнка отвечать на удар

Июльский вечер, двор, песочница, давно превратившаяся в стройплощадку. Пятилетний мальчик тянет к себе чужой совок, второй в ответ толкает его в плечо, оба оказываются в песке, оба ревут. А самое интересное происходит даже не в песочнице.

Через десять секунд один папа скажет: «Ты чего стоишь? Ну-ка ответь ему!» Одна мама скажет: «Мы не дерёмся, мы просто уходим». Бабушка на дальней лавочке заметит, что раньше как-то обходились без психологов. И все трое будут абсолютно уверены в своей правоте.

Этот спор я слышу примерно на каждой второй площадке, и он старше нас всех. Честно скажу: ответа, который понравится обоим лагерям сразу, у меня нет. Зато есть стойкое подозрение, что спорят они вообще не о том.

«Не научишь — вырастет удобным»

Начну с лагеря, к которому сама не принадлежу, — и которому всё равно обязана отдать должное.

Логика здесь простая и по-своему честная. Ребёнок живёт не в лаборатории, а в группе сада, во дворе и в лагерном отряде, где иерархия выстраивается за три дня и без участия взрослых. Тот, кто ни разу не обозначил, что его трогать нельзя, очень быстро получает роль. Не «жертвы» в страшном смысле слова — просто того, у кого можно взять мяч, не спрашивая. Дети считывают это молниеносно, гораздо быстрее любого воспитателя.

Второй аргумент — про злость. Ребёнку, которого годами учат «не связывайся», мы фактически говорим: твоя злость неуместна, даже когда тебе сделали больно. Опасная установка. Из неё вырастает взрослый, который извиняется, когда наступили ему.

«Я росла в доме, где меня учили не связываться. И лет до тридцати не умела сказать „мне не подходит“ даже мастеру в парикмахерской. Сыну сказала прямо: первым не начинай, но если тебя ударили — имеешь право ответить. К нему просто перестали лезть». Марина, 36

Здесь я обязана признать неудобное для своего же лагеря. В этом есть правда. Ребёнок, которому запрещено защищать себя вообще — в том числе телом, — оказывается на площадке со связанными руками. И объяснить ему, почему взрослым можно захлопнуть дверь перед хамом, а ему нельзя даже оттолкнуть того, кто выкручивает ему руку, довольно трудно.

Инструкция, которую пятилетний не может выполнить

А теперь то, из-за чего я всё-таки не считаю короткую команду «ответь ему» воспитанием.

Мы выдаём дошкольнику алгоритм, который сами не смогли бы исполнить. Чтобы ответить «правильно», ребёнку нужно за долю секунды решить: его толкнули нарочно или случайно; тот, кто толкнул, сильнее или слабее; он один или их пятеро; это игра, которая зашла далеко, или настоящее нападение; а ещё — соразмерить силу, чтобы «ответить», но не сломать. Взрослые люди в рабочем конфликте обдумывают такое неделю и всё равно потом жалеют о письме.

Нам кажется, что мы вручаем ребёнку оружие. На самом деле мы вручаем ему ответственность, которую он физически не может унести.

И есть ещё одна деталь, о которой лагерь «ответь ему» не любит говорить. Эта фраза очень удобна взрослому. Она звучит как позиция, а работает как выход из разговора: разберись сам, я занят. Ребёнок пришёл с проблемой — ушёл с заданием.

«У нас после „дай отпор“ было две разбитые губы и вызов к заведующей. Причём в первый раз мой был потерпевшим, а во второй — уже нет. Оказалось, я выдала ему не защиту, а разрешение». Ольга, 34

Ответный удар почти никогда не заканчивает историю — он её продолжает. Особенно в коллективе, из которого нельзя уйти: в группе, в классе, в отряде.

Драка и травля — это две разные истории

Вот здесь, по-моему, и находится корень путаницы. Мы обсуждаем «отвечать или не отвечать» так, будто речь всегда об одном и том же. А ситуаций две, и они устроены принципиально по-разному.

Республиканский центр психологической помощи определяет буллинг как «постоянные намеренные негативные действия, направленные на одного и того же ребенка со стороны другого ребенка или группы детей» и называет три признака: направленность на конкретного человека, повторяемость и превосходство одной из сторон — моральное, численное или физическое. Обычный конфликт устроен иначе: силы примерно равны, история разовая, и дети в состоянии закончить её сами.

Психолог Людмила Петрановская формулирует ещё резче: «Суть травли — НАСИЛИЕ. Это групповое насилие, эмоциональное и/или физическое» — так она пишет в тексте о школьной травле.

Разница не академическая, а очень практическая. В разовой стычке из-за самоката совет ответить — так себе педагогика, но ничего страшного не случится. В травле тот же совет становится опасным: вы отправляете одного ребёнка против группы, а когда у него закономерно не выходит, он получает вдобавок собственную вину — «мне сказали дать отпор, а я не смог». После этого он перестаёт рассказывать. Не потому, что всё наладилось. Потому что понял: помощи не будет.

Если вы узнали свою ситуацию — это не про песочницу и не про смелость; травлю мы разбирали с психологом отдельно.

О чём не думают на лавочке: кто платит за выбитый зуб

А теперь скучная взрослая часть, которая почему-то никогда не звучит в этих спорах.

Пока «ответил» — это толчок в песочнице, всё остаётся философией. Как только это неудачно прилетевший локоть и передний зуб, разговор мгновенно переезжает из области воспитания в область возмещения вреда. И там уже не важно, кто первым начал и какие у вас были педагогические намерения.

Юрист Инесса Ловягина объясняла на БЕЛТА, как это устроено:

• До 14 лет: «за вред, причиненный ребенком до 14 лет, отвечают его родители, усыновители или опекун, если не докажут, что вред возник не по их вине».
• Под присмотром учреждения: если ребёнок в этот момент находился под надзором сада, школы или другой организации, «вред должна будет возместить именно она».
• С 14 лет: подросток «самостоятельно несет ответственность за причиненный вред на общих основаниях».

Пишу это не чтобы напугать. Просто «дал отпор» — красивая формулировка ровно до тех пор, пока последствия умещаются в ободранную коленку.

Что, по-моему, работает лучше короткой команды

Мне ближе позиция, в которой у ребёнка есть не одна кнопка, а несколько инструментов. И выбирает он сам — потому что только он стоит в этой точке двора.

Сначала голос, потом руки

Громкое, отчётливое «Стоп! Мне это не нравится, отойди!» — недооценённая вещь. Оно сбивает сценарий: тот, кто лезет, рассчитывал на молчание или слёзы. Оно привлекает взрослых, которые до этого момента вообще ничего не замечали. И оно не требует быть сильнее — только громче. Это, кстати, отлично тренируется дома в игре: пусть ребёнок орёт эту фразу вам, пока не перестанет стесняться собственного голоса.

Защищаться и мстить — не одно и то же

Правило, которое ребёнок способен запомнить: ты имеешь право остановить того, кто делает тебе больно прямо сейчас. Оттолкнуть, вырваться, закрыться, уйти. Но догонять через двадцать минут, чтобы восстановить справедливость, — это уже не защита. Граница проходит по времени и по цели, и дети лет с шести её понимают неплохо.

«Позови взрослого» работает, только если взрослый приходит

Самая лицемерная часть нашей взрослой позиции. Мы велим звать на помощь, а потом отмахиваемся: «сами разберитесь», «не ябедничай», «что ты как маленький».

«Я звал воспитательницу. Она сказала — разбирайтесь сами». Тимур, 7

После двух таких ответов ребёнок делает единственный логичный вывод и переходит на подручные средства — те самые кулаки. Так что если в семье принято «зови взрослого», то взрослый обязан приходить. Всегда. И разбираться, даже когда лень, жарко и вообще это чужой ребёнок.

Спорт нужен не для того, чтобы бить

Парадокс, который замечают все тренеры: дети, всерьёз занимающиеся единоборствами, дерутся во дворе заметно реже. Не потому, что им запрещают, а потому, что им больше нечего доказывать — они и так знают, что умеют. Уверенность в теле снимает половину поводов для конфликта, остальное — привычка к правилам.

А если решите попробовать — посмотрите наш обзор секций каратэ, дзюдо, айкидо и бокса для детей в Минске.

Слабое место моей же позиции

Было бы нечестно закончить на красивом списке, поэтому скажу и обратное.

Все эти «скажи громко» и «позови взрослого» прекрасно выглядят на бумаге и рассыпаются в конкретных обстоятельствах: в раздевалке, где взрослых нет; в автобусе; в лагере после отбоя. Иногда единственное, что реально останавливает того, кто привык лезть, — это неожиданный отпор. Такое бывает, и делать вид, что не бывает, — значит врать ребёнку.

Поэтому мой личный вывод звучит не как лозунг, а как компромисс: драться — не первый вариант, но и не запретный. Плохо не то, что ребёнок однажды ответил. Плохо, когда единственный способ, которому мы его научили, — ответить. И ещё хуже, когда мы выдали эту команду, чтобы не разбираться самим.

А детей во дворе, если честно, мирит не педагогика. Их мирит то, что через пятнадцать минут обоим нужен третий, чтобы играть в догонялки.

Так на чьей вы стороне? Учили своего отвечать на удар — и что из этого вышло? Расскажите в комментариях: тут наверняка соберутся оба лагеря, и спорить друг с другом им будет интереснее, чем соглашаться со мной.